…Выезжает на главную площадь столицы боевой маршал на белом коне перед застывшими четкими рядами войск. Все благоговейно замерло. И сердце бьется в приливе высоких, гордых чувств: мы победили, враг повержен, правда восторжествовала! Знамена, знамена. Слепящий блеск золота, серебра и бронзы боевых наград. И чувствуешь шелест времени, дуновение ветра истории… И так из года в год со Дня победы, с парада на Красной площади в сорок пятом. Приемы в Георгиевском зале. Мундиры все красивей, все старше лица, все тяжелее панцири орденов полководцев.
Как-то стыдливо уходит за кулисы, словно бы не по чину находиться ему здесь, Всенародное великое незабываемое Горе военного лихолетья – в лохмотьях, во вшах, в запекшейся крови на бинтах, с бледным, залитым слезами лицом, искаженным гримасой боли, непереносимого страдания. Ведь это праздник – самый уважаемый в народе, – к месту ли здесь даже упоминание о беде, о боли, о муках? И как некстати здесь оказался бы солдат в пропотевшей, выгоревшей гимнастерке, в обмотках, сделанных из старой шинели, в стоп-танных ботинках, измученный трудами и недосыпанием, покрытый пылью долгих дорог!
Как сказано еще в те годы А. Твардовским в "Книге про бойца": "Города сдают солдаты, генералы их берут". ...И опять детишки играют в войну, опять волнующая красота парада, опять юность воспаленно жаждет подвигов.
Странное свойство имеет память, сильно искажающая былое. Под влиянием бегущего времени меняются самые убедительные факты. Вот исторический факт. В 1868 году в "Военном сборнике" появилась разгромная рецензия на роман Льва Толстого "Война и мир", подписанная очень авторитетным человеком, участником Отечественной войны 1812 года А. С. Норовым. Это был действительно замечательный деятель России, – министр просвещения, сенатор, член Государственного Совета, в молодости он приятельски общался с Александром Пушкиным, автор нескольких книг, несомненно, ничем не запятнанная личность. В особенности возмутила участника Бородинского сражения Норова фраза в романе, когда Кутузов, принимая в Царевом Займище армию, "более был занят чтением романа г-жи Жанлис "Рыцари Лебедя". Это показалось оскорбительным русскому патриоту. Читать французский роман, когда страна живет ненавистью к врагам-французам!!! А между тем, немного спустя, разбирая библиотеку Норова после его кончины, нашли в его библиотеке тоже французский роман с собственноручной надписью: "Читал в Москве раненый, и попавши в плен к французам в сентябре 1812 года". Сановник забыл то, что подобное читал сам же, и тогда же, будучи подпоручиком артиллерии…
У каждого из нас за эти уже многие десятилетия мира под воздействием газет, литературы, радио, кино, театра, под гипнотической красотой парадов каким-то образом внедрилось облегченное представление о той войне, вытравилась боль и ощущение великого горя. И уже как-то механически воспринимаешь многомиллионную цифру наших потерь, которая год от года уточняется и все увеличивается, теперь она равна численности населения приблизительно трех европейских государств – Австрии, Венгрии, Болгарии, вместе взятых! Можно бы прибавить, к примеру, еще и Албанию. Как раз 27 миллионов. Ну, миллионом больше, миллионом меньше. Посмотрите в географический справочник, – вы увидите, что число жителей этих стран составит приблизительно эту цифру. Вообразите полностью, до самого основания очищенную от людей такую громадную территорию. Пустыня. Громадная дыра на теле Европы. Ведь на нас шла вся Европа – и Германия, и Италия, и Венгрия, и Румыния, и Болгария, и Финляндия. Были на нашей земле и войска Франции, Испании, даже крохотных государств, которые даже не объявляли нам войну. Им тоже хотелось урвать кусочек. Одесса, Севастополь – их атаковали румыны. По Украине шли итальянцы, испанцы. А как свирепствовали венгерские фашисты! Такую цену заплатила за победу наша страна. А ведь как содрогнется у вас сердце, когда ваш ребенок порежет пальчик или разобьет нос... Цифра – абстракция.
И это еще далеко не все. Опубликованные цифры не дают полного представления о наших потерях. Надо учесть сотни тысяч калек, а может – миллионы, умерших в первые послевоенные годы. Люди постарше помнят их, безногих, безруких, слепых, на костылях, на самодельных тележках с колесиками от крупных подшипников, они попадались на каждом шагу. А сколько раненых так и не вышло из госпиталей... Как учесть горе, слезы безысходности матерей, жен, детей, не дождавшихся своих родных фронтовиков?! Какими весами это можно взвесить? Какие материальные ценности могут их уравновесить? Нельзя не дополнить наши потери теми миллионами детей, которые не родились в годы войны. Я помню, как закрывались начальные школы в небольших деревнях, на полустанках, как оставались начальные классы пустыми даже в городских школах, когда пришла пора учиться тем, кто должен был явиться на свет в сорок втором, сорок третьем, сорок четвертом, сорок пятом...
Как скоро все забывается – и холод, и голод, и горе. А отключи в городе хоть на сутки свет, оголи магазинные полки, заставь людей хотя бы ночь провести в сыром погребе... Какой вой начнется. Мы все это переносили многими годами и на фронте, и в прифронтовой полосе, и в далеком тылу. И не сетовали на судьбу, понимая все-все. Будни войны для подавляющего числа наших людей – это не романтически-патетические словеса и "игра на публику", а бесконечное рытье земли – танкистами и артиллеристами, чтобы укрыть танк или орудие, пехотинцами, – чтобы укрыться самому; это сидение в окопе под дождем или снегопадом, это более комфортабельная жизнь в блиндаже или сооруженной наскоро землянке. Бомбежки, ранения, смерти, немыслимые лишения, скудный хлеб – и труд, тягчайший труд. Бессонный изнуряющий марш-бросок по грязи и снегу. Казалось, этому не будет конца. Это уже потом, когда все подернулось дымкой забвения, стали находиться, заслоняя подлинную картину войны, экзотические эпизоды, вроде явления Штирлица, возникли герои-одиночки, громящие целые дивизии. Что сказать? Победила будничная, невыносимая работа миллионов рядовых, самых обыкновенных людей. К войне до самого конца нельзя привыкнуть. Это противно духу человека. Помнится, оказавшись первый раз под обстрелом, я готов был выскочить из окопа и закричать: "Что вы делаете? Ведь здесь люди!" А я не был экзальтированным неврастеником. Просто логика войны для неискушенной мальчишеской души (17 лет!) казалась возмутительно извращенной, нечеловеческой. Сквозь толщу лет вижу себя на фотографии – с сиротливой медалью "За отвагу" на гимнастерке. И невероятно – с книгой в руках! Душа-то жаждала своего – познания, любви, участия старших... Вопреки бесчеловечной логике войны, которая преподносила такие уроки сатанизма, задевала такие темные тайники человеческой натуры, что впору было поверить: человек – зверь... душа жила верой в лучшее. Тогда, в юности, я был сильней, чем теперь, в преклонные годы – теперь бы, наверно, надорвался. Видимо сама природа, ненавязчивое воспитание заложили в наши души неистребимое жизнелюбие.
Давайте хоть чуточку соскребем слой румян, нанесенных временем на наше былое, смоем патоку с воистину исполинского подвига народа. Страшны были не только бомбежки, обстрелы, атаки (немногие из участников войны ходили в штыки), а даже просто служба в запасном полку, где целые батальоны страдали от дистрофии, чесотки, хронической простуды, где гоняли на занятиях так, что фронт казался спасением, желанным, хоть и опасным, "отдыхом". А, извините, неистребимые вши, которых не брали никакие "вошебойки", а стояние в продуваемом старье на посту в мороз и метель... Забыть все это – кощунство. Праздные словеса – святотатство. Оскорбление памяти.
...Выедет славный генерал (теперь уже в открытой автомашине) перед войсками, наступит благоговейная тишина, к сердцу подкатит волна восторга и гордости. У кого как – у меня еще и перехватит горло и выступит слеза. Сквозь слезу видно четче и глубже. И пусть я никакой не герой войны, а горжусь, что ровно шесть лет (из них – больше года войны) был гвардии рядовым. Так выпало на долю нашего поколения. Это дает мне право сказать и свое словечко о былом.
