Натан КУМБС,
Journal of Critical Globalisation Studies – Guardian
Примечательно, что в манифесте «Коммюнике отсутствующего будущего», изданном студентами, которые недавно оккупировали Университет Калифорнии в Санта-Крусе, сделан акцент на слове «коммунизм». Манифест призывает требовать «не свободных университетов, а свободного общества». Возвращение слова «коммунизм» само по себе свидетельствует о формировании нового восприятия этого термина. До того существовали лишь многочисленные попытки передать суть коммунизма, избегая при этом самого слова и всячески варьируя его в концепциях «the common» или «communisation», что было свойственно левым активистам после «холодной войны». А термин «коммунизм» был отдан на откуп старым левацким политическим группировкам и маоистам.

В последнее время что-то изменилось. Манифест студентов университета – лишь верхушка огромного культурного айсберга. Глобальный кризис разрушил наивную веру в потенциал антиглобалистского движения, веру в эффективность антивоенных демонстраций и привел к некоторым выводам – политика идентичности все-таки лучше. Налицо переоценка всего проекта постмодернистской левой политической мысли – как у приверженцев теории ненасилия, так и у тех, кто отрицал материалистический экономический анализ (например, теорию Карла Маркса о «падении процента прибыли»).
Радикализм прошлого (многие левые и сейчас живут в 1970-х) вновь расцвел. О том, что такая тенденция существует, свидетельствует и конференция «Идея коммунизма», организованная Биркбекским колледжем Лондонского университета в начале этого года. Приглашенные теоретики-знаменитости и провокационное название привели к тому, что тысячи билетов на конференцию были быстро раскуплены.
Тем не менее, и участники мероприятия, и те, кто слушал репортажи с конференции, так и не поняли, что такое «коммунизм». Одним из наиболее конкретных аргументов, прозвучавших на конференции (и затем в интервью на Би-би-си), стала фраза Алена Бадью о необходимости «держать дистанцию» по отношению к государству после краха коммунизма ХХ века.  
Но те, кто отождествляют коммунизм и государство, очень напоминают дикарей из племени мумбо-юмбо, чья историческая память связывает социализм лишь с однопартийной системой и командной экономикой. Термин «коммунизм» изначально означал созревание условий для отмирания самой необходимости в государстве при устранении капитализма. Именно стремление к «концу государства» отличает коммуниста от либерала-реформатора и социал-демократа.
В этом – ирония истории: «коммунизм» ХХ века стал синонимом монолитного государства и тоталитаризма. Несмотря на очевидные достижения России, Китая и Кубы, эта социальная модель вызывает сейчас мало энтузиазма. Но существует огромный интерес к периоду эмбрионального развития, в частности, к недолгой истории Парижской Коммуны 1871-го, которую восторженно описал Маркс.
В наши дни модель Парижской Коммуны ассоциируется с тенденцией к автономистским захватам рабочего класса. В своем фильме «Захват» Наоми Кляйн фактически рекламирует экспроприацию фабрик рабочими после аргентинского кризиса 2001 года.
В фильме Майкла Мура «Капитализм: любовная история» как альтернатива капитализму предлагаются эгалитарные кооперативы рабочих. Мур говорит, что эта часть фильма «людям нравится больше всего». Но не будем восхищаться раньше времени. Отдельные островки рабочих кооперативов сталкиваются с массой препятствий. Капиталистическая конкуренция, которая по природе вынуждает снижать зарплаты и поднимать цены на товар, подрывает позиции предприятий самоуправления.
Рабочим кооперативам необходимы определенные привилегии на законодательном уровне и поддержка массовых движений, позволяющие провести экспроприацию средств производства. Следовательно, встает вопрос о политической власти и государстве: без политической теории, определяющей отношение к государству, такие формы организации обречены прозябать в царстве идеализма либо быть исключениями.
Следующий вопрос: обладает ли эта форма коммунизма универсальным потенциалом? Как, например, сотрудникам экспроприировать колл-центр (если они этого желают), когда там практически нечего экспроприировать, кроме самого помещения (вероятно, арендованного) и нескольких телефонных линий?
И самый сложный вопрос, вновь встающий перед левыми: ради кого все эти перемены? кто их субъект?
В «Манифесте Коммунистической партии» Маркса термин «пролетариат» использовался для класса, которому нечего терять и способного на риск, обязательный при любых радикальных политических трансформациях. Существует ли сегодня такая группа? Многие слои рабочего класса уже полностью зависят от либерального государства. Иммигранты же, как правило, атомизированы и обладают слишком низким уровнем солидарности.
Я полагаю, что нам не хватает теоретической работы, описывающей вероятные сценарии того, как автономные кооперативы рабочих могут политизироваться ради достижения универсальных целей.
Тем не менее, в мире уже проступают многообещающие знаки – даже здесь, в Великобритании, доминирующей формой радикальных протестов стал захват. Это и недавняя оккупация университета в связи с событиями в секторе Газа, и оккупации, совершенные рабочими компаний «Вистон» и «Вестас». Рабочим и студентам сейчас нужно не выдвигать требования национализации, льгот или вмешательства правительства, а определить, как можно перевести предприятия (пока только оккупированные) полностью в свою собственность.

Перевод Дмитрия Колесника.

www.rabkor.ru.